Имхо

Отвечая Григорию Юдину. «Неолиберальный капитализм» и трагедия 24 февраля

1182

Статья социолога Григория Юдина «Другая Россия возможна» вышла в конце июня в швейцарской газете Neue Zuricher Zeitung. Она вызвала оживлённые дискуссии не столько в Швейцарии и на Западе в целом, сколько среди самих россиян, оставшихся в стране или уехавших из неё после 24 февраля. Предметом полемики стала не только мысль автора об ответственности западного истеблишмента за трансформацию политического режима в России, но и фраза, что Владимир Путин построил «радикальный вариант современного неолиберального капитализма». Насколько верна подобная характеристика? Своё мнение на сей счёт высказывает главный редактор SPJ Александр Гнездилов.


  1. Соглашаясь с Григорием Юдиным…

    Прежде всего, я хотел бы согласиться с основным посылом статьи Григория Юдина, опубликованной в NZZ — ведущей либеральной газете Швейцарии. Так, упомянутые им примеры сосуществования и даже сотрудничества технологических гигантов с Кремлём вполне убедительны. Этот ряд легко можно продолжить случаями использования западных корпораций Big-Tech Китаем или Ираном, о которых я сам писал в январе 2021 года.

    В этой связи я также вспоминаю пару своих встреч на конференции общеевропейской партии «Альянс либералов и демократов за Европу» (ALDE) в 2014 году, одну из панелей которой я модерировал. Итак, два немца, оба — члены либеральной Свободной демократической партии Германии (СвДП). Один — бывший депутат Бундестага, специалист по международным отношениям. Второй — бизнесмен, много лет живущий и работающий в Москве. Процитирую их выступления на конференции, опираясь на сохранившуюся в моём архиве стенограмму.

    Первый говорил, что «друзья в Америке, Великобритании, которые нас всегда критиковали, говорят: немцы, смотрите, мы вам говорили, вы были наивны, вам ничего не удалось. Вы пытались как-то сблизиться с русскими, но ничего не получилось. Но это их точка зрения. Я считаю, что для будущего необходимо открыть двери для взаимодействия с Россией. Именно к этому я и призываю Германию».

    И далее он отметил: «есть сомнения, насколько эффективны санкции. В настоящее время санкции объединяют Россию и консолидируют всех вокруг Путина. И нужно признать, что санкции, введенные ЕС, были сделаны нехотя. Франция по-прежнему думает, продавать ли вам «Мистрали». Немцы продают инфраструктуру «Роснефти» и другим компаниям, а итальянцы заключают крупные контракты по энергоносителям. Мне кажется, что европейцы не хотели этих санкций. И вряд ли есть серьезные намерения продолжать этот санкционный режим».

    Второй же, представитель бизнеса, говорил, что «свободная торговля — это тоже выражение свободы» и затем, что санкции противоречат экономическому либерализму, поскольку ограничивают свободу, например, немецкой компании вести бизнес в России. Парируя возражения представителей «Яблока», он высказал убеждение, что «вместо санкций мы должны раскрыться, мы должны взаимодействовать с Россией».

    И это была осень 2014 года. Когда уже был аншлюс Крыма, был рейд Стрелкова-Гиркина на Славянск и всё последующее в Донбассе, было побоище в Одессе, был сбитый малазийский Boeing, где погибли 298 человек… Всё это уже произошло. И тем не менее немецкие либералы (не крайне правые, не крайне левые и даже не соратники Герхарда Шрёдера по Социал-демократической партии) хотели вести бизнес как обычно и установить настолько тесные связи с Россией, насколько это только возможно. Всё это, конечно, подтверждает многие выводы Григория Юдина в его статье.

  2. … и возражая ему

    Но тут мы наталкиваемся на ту самую фразу про созданный Путиным в России «радикальный вариант современного неолиберального капитализма», которая стала таким сильным триггером для возмущения в соцсетях. И вот её я хочу проанализировать подробнее.

    Для начала нам необходимо поразмыслить над вопросом: что такое этот самый «современный неолиберальный капитализм»? Да и существует ли он вовсе? Мне неоднократно приходилось встречать точку зрения, согласно которой неолиберализм это искусственный, вымышленный, не существующий конструкт. Говоря попросту, жупел, который используют как левые, так и крайне правые в своих риторических целях, подводя под это понятие подчас весьма разные вещи. Среди тех, у кого мне доводилось читать или слышать подобное суждение, в России это известный экономист, член-корреспондент РАН Ростислав Капелюшников, а в Западной Европе — нынешний министр финансов Германии и лидер либеральной СвДП Кристиан Линднер.

    Тем не менее, сам я вполне спокойно использую это понятие. Полагаю, что его идейные границы можно очертить достаточно внятно. Во-первых, это возрождение идей австрийской школы в качестве актуального руководства для экономической политики. Яркий тому пример — Милтон Фридман, его идеи монетаризма и Чикагская школа.

    Футболки с изображениями Фридриха Хайека и Милтона Фридмана

    Во-вторых, нам известны и витринные «образцы» реализации неолиберальных подходов, пусть во многом и мифологизированные. Среди них экономические реформы диктатуры Августо Пиночета в Чили (которые делали как раз ученики Фридмана, так называемые «чикагские мальчики») и затем, в 1980-е годы, «рейганомика» в США и «тэтчеризм» в Великобритании.

    Здесь мы видим ещё одну яркую черту неолиберализма — это его экономизм, доминирование экономической свободы над политической, пренебрежение правами человека, демократическими институтами и вообще стремление объяснить и реорганизовать все сферы человеческой деятельности (от медицины до искусства и от образования до защиты природы) в соответствии с логикой рынка.

    Именно такой подход позволяет неолибералам без угрызений совести работать не только с демократиями, но и с диктаторскими режимами наподобие чилийского. Мол, «рынок порождает свободу», а, значит, ведёт диктатуры к демократическому транзиту. Это как раз то, о чём говорили процитированные мной члены СвДП на конференции европейских либералов 8 лет назад.

    Интересно, кстати, что этот экономизм парадоксальным образом роднит неолиберализм с его заклятым вроде бы врагом — марксизмом. Там ведь тоже бытие определяет сознание: экономика — базис, а политика лишь надстройка над ним. Жизнь показала всю утопичность и слепоту неолиберального экономизма Запада последних десятилетий применительно к Китаю, Саудовской Аравии, Турции… и к России.

    Наконец, мы можем очертить и основные признаки экономической политики неолибералов. Это приватизация государственного сектора экономики, уменьшение бюрократического регулирования предпринимательства, сокращение государственных расходов (в основном, на вливания в экономику и на социальные нужды, так как государство остаётся прежде всего «ночным сторожем» — судебная система, полиция, армия, спецслужбы). Иногда к ним также относят бюджетную дисциплину, забывая, однако, о резком росте госдолга США при президентстве Рональда Рейгана.

    И вот теперь сопоставим эти характерные черты неолиберализма с современной Россией. Найдём ли мы сходство с политикой Рейгана или Маргарет Тэтчер? Встретим ли мы масштабный уход государства из экономики, дерегулирование? Нет, ничего подобного (отдельный вопрос: найдём ли мы хоть что-то из этого в последние десятилетия и на современном Западе?). Наоборот, мы прежде всего видим, что вся история путинской России, все 23 года пребывания Владимира Путина у власти — это постоянное огосударствление экономики страны.

    Вспомним здесь и принудительный переход за долги в руки «Газпрома» медиаимперии Владимира Гусинского в 2001 году. Вспомним и дело «ЮКОСа», по итогам которого государственная «Роснефть» получила как имущество самого «ЮКОСа», так и «Сибнефть», прежде принадлежавшую Роману Абрамовичу. Вспомним, как та же «Роснефть» поглотила ТНК-BP и газовую компанию «Итера». Вспомним, как приватизация «Башнефти», перешедшей было Владимиру Евтушенкову, окончилась домашним арестом нового владельца и последующим возвращением компании государству. Позже «Башнефть» перешла во владение всё той же «Роснефти».

    Я в данном случае в основном фиксируюсь на нефтегазе, как ключевой отрасли российской экономики. Но мы можем вспомнить и создание множества госкорпораций в разных сферах экономики, и всё большее преобладание государственных банков, и появление, рядом с большой тройкой операторов мобильной связи, компании «Tele2», принадлежащей Ростелекому. Или найти характерные примеры на региональном уровне, припомнив, допустим, как попытка создания в 2000-е годы в Москве конкурентной среды в сфере управления ЖКХ завершилась при Сергее Собянине образованием государственного бюджетного учреждения «Жилищник».

    Наконец, дело не только в формальном огосударствлении экономики. Вот, например, в июле 2022 года две крупные (и формально частные) металлургические компании, «Норильский никель» и «РУСАЛ», возобновляют переговоры о слиянии. Сообщая об этом в эфире РБК, владелец «Норникеля» Владимир Потанин признаётся, что не видит от возможного слияния какой-либо производственной выгоды. Но при этом оно может позволить «получать, если требуется, государственную поддержку для своих проектов в России». Вот характерная и глубоко внерыночная логика.

    Следы этой системы мы найдём в самых разнообразных сферах российской экономики и на разных её уровнях: от ручки, брошенной Владимиром Путиным Олегу Дерипаске в Пикалёво, и от предложения того же Путина «послать доктора» руководству «Мечела», чтобы «зачистить проблемы» — до объявления, которое бросилось мне в глаза в обычном московском продуктовом магазине. Там на листке бумаги было указано: «вышестоящая организация» и далее шёл адрес и телефон префектуры Центрального административного органа. Таким образом, продуктовый супермаркет, частное предприятие, оказывается встроенным в вертикаль власти.

    И это вовсе не единичный случай: ещё с 2000-х кандидаты от власти в Москве с легкостью получали размещение своих предвыборных плакатов в витринах множества частных магазинов, цветочных, продуктовых, хозяйственных и так далее, вплоть до киосков. Так выковывалась несменяемость власти и политическая монополия.

    И тут необходимо согласиться с Григорием Явлинским, который возводит корни этой системы к приватизации 1990-х годов, прошедшей так, что любая крупная собственность выглядит в глазах общества нелегитимной, её в любой момент можно отобрать назад, ну а отсутствие в таких обстоятельствах полноценной политической конкуренции, свободы слова и правового арбитража делает беззащитной перед отъемом со стороны государства любую частную собственность, упраздняя само это понятие как таковое.

    Умышленно или по глупости своей заложили эту мину под рыночный характер российской экономики правительственные младореформаторы 90-х, игравшиеся в «чикагских мальчиков» — вопрос весьма любопытный, но отдельный. Мы же остановимся на том, что в России власть и собственность не отделены друг от друга, что если не упраздняет полностью, то существенно ограничивает и деформирует рыночную конкуренцию.

    Как внутри страны, так и вне её неолиберализм оказался не обманувшим, а обманутым, не манипулятором, а лохом, игрушкой в руках опытного мошенника совершенно иного рода. Все неолиберальные иллюзии окончательно лопнули возле банкомата в аэропорту Стамбула.

    Частичное формальное дерегулирование экономики, позволявшее России, при постановке такой задачи сверху, подниматься в разнообразных рейтингах ведения бизнеса, во многом сводилось и сводится на нет регулированием неформальным. Его можно оценить по таким громким делам, как, например, дело трагически погибшего в тюрьме корпоративного юриста Сергея Магнитского или недавний процесс Майкла Калви. Эти дела вносят существенные поправки в вопрос об открытости экономики России для внешних инвестиций — так же, как и многочисленные примеры не слишком успешных попыток иностранных компаний стать акционерами того же российского нефтегаза.

    Здесь же необходимо сказать и о многочисленных компаниях, которые формально частные (и, по существу, часто тоже), но вот работают и зарабатывают они исключительно или преимущественно за счёт выполнения государственного заказа. Понятно, что это получение во многих случаях сопряжено с коррупцией на разных уровнях — но даже если её нет, сам этот бизнес остаётся критически зависимым от госбюджета.

    Таким образом, подавляющее большинство занятых (по некоторым оценкам — до 85%) в российской экономике напрямую или косвенно работают на государство, а уж зависят от него практически все россияне, не экономически, так политически. Внутри такой системы даже сокращение (или, как модно было говорить, оптимизация) доли бюджетных расходов на медицину, образование, культуру и науку не привело к выталкиванию людей в рынок. Они остаются внутри патерналистской системы и их бедность лишь усиливает тяготение к государству и зависимость от него.

    Целеполагание экономического либерализма ставит сокращение социальных расходов и сбалансированный бюджет в контекст «малого правительства» или «минимального государства», оставляющих гражданам больше жизненного пространства для принятия самостоятельных решений, в том числе и больше средств для расходования по своему усмотрению. С этой точки зрения абсолютно никакого экономического либерализма мы в России не наблюдаем — ни на практике, ни в качестве декларируемых целей. Государство ужимает гуманитарные расходы, чтобы больше было денег на вооружения, на подавление силовиками внутреннего недовольства и в кубышку на чёрный день, чтобы выдерживать санкционное давление.

    Больше того, некоторые наблюдатели, приходя почти на грань конспирологии, говорят об определённом социальном конструктивизме Кремля. С этой точки зрения, власти заинтересованы в умеренно бедном, зависимом и не слишком образованном населении и сознательно организуют в обществе воспроизводство этих характеристик. Для закрепляющейся и становящейся потомственной элиты, сложившейся в 1990-е и 2000-е, такой плебс удобнее сразу в нескольких ипостасях — и как более лёгкий объект для пропагандистской обработки, и как зависимая, а оттого лояльная социальная опора, и как потенциальный резерв для верноподаннической мобилизации. Это стремление имеет и вполне социологическое объяснение. Эмиль Дюркгейм обращал внимание на то, что свободомыслие идет рука об руку с развитием образования, а «богатство, возбуждая индивидуальные желания, всегда несет с собой дух возмущения».

    Даже если вывести гипотезы последнего абзаца за скобки, отнеся их к теории заговора, всё описанное выше камня на камне не оставляет от идеи Григория Юдина о «неолиберальном капитализме» и тем более о какой-то его радикальной разновидности. Безусловно, начиная с 1990-х в российской власти (прежде всего в финансово-экономическом блоке правительства) было немало неолибералов, грезивших об отечественном Пиночете, который железной рукой потащил бы российское общество в рынок. Но они жестоко просчитались. Как внутри страны, так и вне её неолиберализм оказался не обманувшим, а обманутым, не манипулятором, а лохом, игрушкой в руках опытного мошенника совершенно иного рода. Все неолиберальные иллюзии окончательно лопнули возле банкомата в аэропорту Стамбула.

    Конечно, и сегодня часть внутрироссийских неолибералов по-прежнему работает в Центральном банке или в Белом доме, порой сильно влияя на конкретные финансовые или экономические решения. Но они лишь обслуживают избранный в Кремле курс — и курс этот совершенно иного рода. Госкапитализм, подобный современному российскому, — вещь никакого отношения к неолиберализму не имеющая и, более того, во многом противоположная ему.

    Отметим также, что за последние годы в России был повышен НДС, сломана плоская шкала подоходного налога, усиливаются корпоративное и косвенное налогообложение, повышен пенсионный возраст. Государство стремится к консолидации средств в своих руках, всё меньше оставляя людям.

    Кроме того, важно отметить, что Путин чужд экономизму — как марксистского, так и неолиберального толка. Он решительно берётся преобразовать бытие людей и карту мира в соответствии со своими представлениями о мироздании. В этой работе экономика для него лишь ресурс, средство, дрова, бросаемые в топку по ходу движения паровоза, это сегодня вполне ясно. Он терпит и даже ценит тех, кто обеспечивал и обеспечивает его хворостом, но их задача лишь рубить и отвозить, а не влиять на маршрут движения бронепоезда.

    Именно поэтому неолиберализм, в принципе вполне готовый взять на себя одну экономику и сожительствовать с авторитарным (даже жёстко авторитарным) режимом в политике — в России не состоялся. И не мог состояться, так как президент Путин эту идею отдельности политики и экономики, власти и собственности не воспринимает и не разделяет.

    А потому характерно, что среди немногочисленных после 24 февраля союзников Кремля на Западе — в первых рядах теперь находятся отнюдь не представители традиционного политического истеблишмента, право- или левоцентристов, за исключения разве что сжегшего за собой все мосты Герхарда Шрёдера. И даже упомянутый в статье Юдина экс-премьер Франции Франсуа Фийон почти сразу покинул свои посты в советах директоров российских компаний. Хотя, казалось бы, уж Фийону-то что терять, с его приговором французского суда за растрату государственных средств, злоупотребление служебным положением и фиктивное трудоустройство супруги.

    Герхард Шрёдер в окружении патриарха Кирилла и Дмитрия Медведева на инаугурации Владимира Путина, 2018 год

    Нет, в первых рядах союзников и приверженцев Кремля находятся крайне правые и крайне левые, красные и коричневые, яростные борцы с тем самым капитализмом и неолиберализмом, разоблачители «плутократии» (как сказали бы в 1930-е годы их предшественники) и борцы с мнимым мировым правительством в лице не то Джорджа Сороса, не то Клауса Шваба.

    Эти силы рассматривают и президента Путина, и военную операцию, начатую им 24 февраля, как авангард подрывного и анти-институционального движения, которое должно в итоге взломать и разрушить ненавистные им системы обобщенного Запада: как либеральную демократию со сменяемостью власти через выборы (якобы слишком либеральную и недостаточно демократичную), так и глобалистский, то есть неолиберальный, капитализм с рыночной экономикой (якобы консервирующий бедность большинства ради богатства элит).

    Правы ли эти красно-коричневые в своих расчётах и упованиях или не правы — покажет, конечно, время. Однако такое их миропонимание и само по себе весьма показательно: никакого неолиберализма в политике Путина они не опознают. Наоборот, рассматривают его в одном ряду с Трампом или Орбаном (крайне правые) или Ортегой и Мадуро (крайне левые).

  3. О последствиях ложных определений

    Любая идеологическая зашоренность заведёт нас в тупик. В высшей степени плохо относясь к политической фигуре Анатолия Чубайса, полагаю при этом, что легендарная формула «во всём виноват Чубайс» может носить в разговоре исключительно комический оттенок. Точно так же: при всём своём несогласии с неолиберализмом (которое, полагаю, достаточно заметно в выше написанном), его назначение левыми (и порой крайне правыми) на роль универсального врага, назначаемого крайним в любой ситуации — вызывает у меня глубокое разочарование в тех, кто этот трафарет активно использует.

    Волей-неволей вспоминаю один плакат, виденный мной в Европейском парламенте в Брюсселе, на просветительской выставке, посвящённой приёмам национал-социалистической пропаганды Третьего рейха. Там был изображён характерной внешности капиталист в цилиндре. В него гневно тыкал палец загорелой рабочей руки, с подписью «Вот виновник войны!». О да, разумеется! Это, оказывается, не бесноватый вождь нацистов начал войну, возмечтав о планетарном господстве, а мировая олигархия, коварные буржуа, денежные мешки да рыночные воротилы! Конечно, проводить параллель с формулировкой Григория Юдина здесь было бы уж слишком сильно, за гранью честной дискуссии. Но всё-таки некоторое совпадение в выборе «козла отпущения» мне трудно совсем уж проигнорировать.

    Понятно, что борьба с неолиберализмом и капитализмом — вещь в определённых кругах общества востребованная и оттого привлекательная. Она способствует успеху в академической карьере на современном Западе, легко сорвёт овации в редколлегии DOXA и вообще у левого прогрессистского студенчества. Наконец, следование в колее привычных и расхожих штампов своего политического лагеря защищает нас в переломные моменты от болезненной переоценки ценностей.

    Однако в данном случае подобная переоценка была бы, полагаю, делом вовсе не лишним. Ведь именно идейные единомышленники Григория Юдина, левые прогрессисты с весны инициируют в немецкой прессе открытые письма с призывами не отправлять на Украину оружие и вместо этого закрепить за столом переговоров фактически сложившееся в ходе военной операции РФ статус-кво. И это не случайная позиция и вовсе не результат прямой коррупции.

    Такая платформа левых вытекает как раз из их (совпадающей с завсегдатаями Валдайского форума) позиции, что «всегда и во всём виновато одно расширение НАТО» — позиции, игнорирующей как субъектность и волю стран Центральной и Восточной Европы, стремившихся и стремящихся вступить в Североатлантический альянс ради гарантий своей безопасности, так и тот факт, что Германия, Франция и ряд других членов НАТО много лет, с 2008 года, надёжно блокировали возможность вступления в альянс Украины и Грузии, что, однако, вовсе не обеспечило в итоге ни мира этим странам, ни взаимопонимания Берлина и Парижа с Кремлём.

    Вытекает этот подход открытых писем и из критики неолиберального капитализма, из той много лет пестуемой левыми картины мира, в которой для условного Оливера Стоуна хорош как союзник любой разошедшийся с Западом политик — будь это хоть Кастро, хоть Путин, хоть Уго Чавес, хоть Янукович с золотым батоном наперевес. Это для левых псевдо-интеллектуалов и есть та самая «нормальная жизнь», о стремлении большинства людей к которой пишет в своей статье Григорий Юдин — и от её морального комфорта, действительно, им не так уж просто отказаться.

    Кстати, именно всё это политическое «мюнхенство» и создаёт благопристойный фон для бизнес-лоббистов от политики, использующих мнимую гуманитарную озабоченность как благовидный предлог для того, чтобы возобновить свою, поутихшую было, активность.

    Но к чему мы придём, если станем искать кошелёк не там, где его потеряли, а под фонарём, где светлее? Например, если огосударствлённую экономику, служащую целям правителя и его личного круга, будем выдавать за типичный капитализм, а патерналистов и этатистов — за монетаристов-рыночников, поборников Чикагской школы?

    Прежде всего, результатом этого станет банализация зла и последующее самоуспокоение свободного мира. «О, так это у них всё тот же старый-недобрый неолиберализм, с которым мы так уютно боремся в своих странах, усиливая регулирование экономики, повышая налоги и принося в итоге в жертву экономический рост и рабочие места. Ну так не лучше ли нам будет сперва окончательно победить капитализм у себя, а уж потом и выглядывать вовне?»

    И тут вот мы и попадаем снова в столь привычный антиколониальный и антиэкспансионистский дискурс западных левых, в их накатанную колею «нормальной жизни». Но ведь это перманентное в последние лет 10-15 самобичевание свободного мира, капитулянтство и разоружение либеральных демократий, их подражание не Черчиллю, а Чемберлену, как раз на практике весьма и поспособствовали нынешнему взлёту влияния, амбиций и агрессивности диктатур, растущих экономически и наглеющих политически.

    Результатом нормализации зла становится нивелировка события, рутинизация случившегося, тривиализация вызова, брошенного «нормальной жизни». Такие формулировки приводят нас к уравниванию между собой диктатур и демократий; стран, где власть и собственность посильно разделены — и тех, где они по определению слиты; государств, где граждане имеют конституционные права, с режимами, где эти права — чистая фикция, а господствуют исключительно случай и сила.

    Собрание во Всероссийском театральном обществе. Деятели советского театра единодушно принимают резолюцию в поддержку мероприятий Советского правительства в Чехословакии. 21.08.1968

    Понятно, кому на руку такой релятивизм и ложное самоуспокоение. Мы отлично знаем ведь, кто в своей пропаганде уже не первое десятилетие «играет на понижение» и пытается, опираясь на «цинизм, иронию и нигилизм», атомизировать общество — о чём в своей статье и сущностно верно, и сострадательно пишет Григорий Юдин. Мы видим, кто уверяет сограждан, что, мол, свободы и демократии нет нигде в мире, а человечеством правят интересы элит и их тайные сговоры.

    Так стоит ли этому циничному релятивизму содействовать? Возможно, не время утопать в столь модных на просторах кампусов наивных клише — особенно если они толкают нас к тем же выводам, что и пропаганда диктаторов. Давайте признаем тот простой факт, что насаждение атомизации и страха — это в истории человечества совсем не изобретение (и уже тем более не монополия) капитализма.

    Вспомним хотя бы историю нашей родной страны в период коммунистической диктатуры. Уж вот где не было в помине ни неолиберализма, ни капитализма — а показное и натужное единодушие в борьбе с мнимыми «врагами народа» было. И ещё как! И была Польша 1939 года. И Финляндия, и страны Балтии в 1940-м, и Бессарабия (нынешняя Молдова) тогда же, и ГДР 1953-го, и Венгрия 1956-го, и Чехословакия 1968-го, и Афганистан 1979-го… И было молчание, и были единогласно одобряющие трудовые коллективы. 

    Резолюции рабочих коллективов в поддержку расстрела врагов народа, 1938 год

    Резолюции рабочих коллективов в поддержку расстрела врагов народа, 1938 год

    А далее прямая линия к сапёрным лопаткам конца 1980-х и танкам начала 1990-х. Баку, Тбилиси, Вильнюс... Москва в августе 1991-го… Потом сразу Приднестровье, Абхазия, Южная Осетия… Москва, октябрь 1993-го. Потом Чечня. Вторая Чечня. А там уж и Грузия, август 2008 года. Ну и те самые 8 лет назад, 2014-й.

    Вот он, этот маршрут. И это маршрут совсем не капитализма, при всех неотъемлемых недостатках последнего, порождённых свойствами самой человеческой природы. Нет, это маршрут мучительно преодолеваемых несвободы, произвола и бесправия. Это дорога шовинизма и милитаризма, это бег маятника от мессианства к ресентименту и обратно, это тщетное вытеснение личного унижения мнимым величием диктатуры. Это всевластие объявивших себя государством чиновников. Путь презрения к человеческой жизни и к человеческой личности, путь неверия в свободу.

    И да, Григорий Юдин совершенно прав: тирания и страх, конформизм и приспособленчество — не уникально российские, а универсальные явления. Они существуют повсюду, где гражданин зависит от правительства, а правительство не зависит от человека. И они будут существовать, если мы продолжим мириться с ними в надежде на личную выгоду — будь то погоня за прибылью и бизнес as usual или лёгкое чувство собственного морального превосходства от высоконравственной борьбы против капитализма за очередную прекраснодушную и насильственную утопию.


Заглавная иллюстрация: Ральф Забель, The Correspondent