Развилки

Кондиции для монарха

11244

289 лет назад только что вступившая на российский престол императрица Анна Иоанновна распустила Верховный тайный совет. Так закончилась полуторамесячная попытка восьми членов этого совета ограничить абсолютистскую власть монарха так называемыми Кондициями (т.е. условиями).



Текст Кондиций, подписанных Анной Иоанновной

Понеже по воле всемогущего Бога и по общему желанию российского народа мы по преставлении всепресветлейшего державнейшего Великого государя Петра Второго, императора и самодержца Всероссийского, нашего любезнейшего Государя племянника, императорский всероссийский престол восприяли и, следуя Божественному закону, правительство свое таким образом вести намерена и желаю, дабы оное в начале к прославлению божеского имени и к благополучию всего нашего государства и всех верных наших подданных служить могло.

Того ради, чрез сие наикрепчайше обещаемся, что и наиглавнейшее мое попечение и старание будет не только о содержании, но и крайнем и всевозможном распространении православные нашея веры греческого исповедания, такожде, по приятии короны российской, в супружество во всю мою жизнь не вступать и наследника, ни при себе, ни по себе никого не определять.

Еще обещаемся, что понеже целость и благополучие всякого государства от благих советов состоит, того ради мы ныне уже учрежденный Верховный тайный совет в восьми персонах всегда содержать и без оного Верховного тайного совета согласия:

1. Ни с кем войны не всчинять.
2. Миру не заключать.
3. Верных наших подданных никакими новыми податми не отягощать.
4. В знатные чины, как в статцкие, так и в военные, сухопутные и морские, выше полковничья ранга не жаловать, ниже к знатным делам никого не определять, и гвардии и прочим полкам быть под ведением Верховного тайного совета.
5. У шляхетства живота и имения и чести без суда не отымать.
6. Вотчины и деревни не жаловать.
7. В придворные чины, как русских, так и иноземцев, без совету Верховного Тайного совета не производить.
8. Государственные доходы в расход не употреблять — и всех верных своих поданных в неотменной своей милости содержать.

А буде чего по сему обещанию не исполню и не додержу, то лишена буду короны российской.

Анна


В отличие от Конституции Панина — Фонвизина, сам факт существования которой остается для российского общества terra incognito и примерное содержание которой мы попытались реконструировать ранее, события 1730 года относительно хорошо известны. О принятии Кондиций и об их последующем попрании Анной Иоанновной периодически вспоминают не только историки, но также политические деятели и СМИ.

Тем не менее, и эта попытка ограничения монархии в России на протяжении 5 недель в январе-феврале 1730 года является, на свой лад, одной из самых загадочных, почти детективных страниц российской истории. Причина таинственности в том, что первый из череды ограничительных для самодержавия документов — сами Кондиции — полностью заслонил все остальные, вытеснил их из исторической памяти. Между тем, если рассматривать Кондиции в отрыве от последующих проектов января-февраля 1730 года, то страдают и они сами. Под сомнение оказывается поставлено их значение в качестве конституционного акта, ограничивающего произвол монарха.

«Вместо одного толпу государей сочиняли» — напишет во времена Екатерины Великой князь Михаил Щербатов. «Все гарантии для осьми, а против осьми для остальных — где гарантии?» — писал в середине XIX века знаменитый историк Сергей Соловьев. Изначально причина подобных замечаний была в том, что другие документы Верховного тайного совета были засекречены самодержавием и даже для историков недоступны — вплоть до эпохи Великих реформ. Чтобы оценить масштаб этой секретности длиной почти в полтора века, напомню, для сравнения, что обстоятельства убийства Павла I держались в тайне около столетия, а документы о восстании декабристов — «всего» несколько десятков лет. Таким образом, в случае с политическими проектами 1730 года мы имеем дело с одной из главных государственных тайн Российской империи.

В результате, Щербатов и другие подозревали Верховный тайный совет в стремлении к олигархии, к тому, чтобы ограничить власть монарха в пользу лишь нескольких самых знатных семейств, прежде всего — Голицыных и Долгоруких, вместе составлявших большинство Совета. Иной точки зрения придерживался, например, генерал Михаил Фонвизин, племянник знаменитого драматурга, участник Отечественной войны 1812 года. Он сумел установить, например, что пришедшее 25 февраля 1730 года в Кремль дворянство, выступавшее против Верховного тайного совета, подало не одно, а два прошения императрице. Причем в первом из них речь вовсе не шла о восстановлении самодержавия.

Сергей Соловьев, в процессе написания своего многотомного труда по истории России, стал одним из первых людей, кто получил доступ к подлинным документам 1730 года. Впрочем, он не стал в рамках своего обзорного труда пересматривать сложившееся в официальной историографии мнении о намерениях князя Голицына и его соратников. Однако в это время впервые появляется в печати и иная, ранее запретная, точка зрения. Ее отстаивал, например, Евгений Карнович (1823-1885), опубликовавший в 1872 году в «Отечественных записках» свою работу «Замыслы верховников и челобитчиков в 1730 году».

Впервые политические проекты января-февраля 1730 года были подробно и достаточно полно освещены лишь в докторской диссертации профессора Казанского университета Дмитрия Корсакова (1843-1919), опубликованной в 1880 году, на излете царствования Александра II, в период «диктатуры сердца» Лорис-Меликова, как книга «Воцарение Анны Иоанновны». Корсаков, хотя и допустив ряд важных ошибок, исправленных впоследствии, уже в XX веке, следующими поколениями историков, представил хотя бы для узкого круга читателей тот основной комплекс архивных документов, с которым работают исследователи и по сей день. Он также обозначил ряд содержательных направлений в политике Верховного тайного совета (облегчение податей для крестьян, уменьшение бюрократии на местах — в городах и сельской местности, расширение свободы торговли для купечества и попытки сократить дефицит бюджета и военные расходы, достигавшие при Петре I 70% от общих затрат казны).

В дальнейшем видную роль в изучении событий 1730 года сыграли историки из числа учеников Василия Ключевского, впоследствии ставшие видными членами Конституционно-демократической (кадетской) партии. Это прежде всего лидер кадетов Павел Милюков (1859-1943) и его работа «Верховники и шляхетство», где он сопоставил проекты Верховного тайного совета со шведскими конституционными документами («формами правления» — regeringsform). Причем не только с той «формой правления», которая в 1720 году ознаменовала наступление в Швеции так называемой Эры свобод, но и более ранних, 1634 и 1660 годов, во многом отражавших интересы высшей знати. Таким образом, одной из ключевых для 1730 года фигур оказывался сподвижник Петра Великого и князя Дмитрия Михайловича Голицына Генрих фон Фик, немец на российской службе, в качестве резидента в Стокгольме сумевший раздобыть и вывезти в Россию тексты шведских форм правления.

Свой вклад в изучение этого периода истории внесли и соратники Милюкова, Александр Кизеветтер (1866-1933) и Евгений Якушкин (1859-1930). В работе «Из истории русского либерализма», Кизеветтер начинал эту самую историю с момента, «когда в составе русского общества впервые обозначились группы, сознательно противопоставившие свои самостоятельные интересы всемогуществу государственного начала... Такой момент падает на конец первой и начало второй четверти XVIII века. Тогда зашевелилось общество, тогда была пробита первая брешь в твердыне того старого уклада, который весь был построен на поглощении личности государством». Якушкин посвятил работе Верховного тайного совета одну из глав своей книги «Государственная власть и проекты государственной реформы в России», проследив постепенное продвижение Совета в ходе своей деятельности к идее Кондиций и других документов 1730 года. В своих «Исторических силуэтах» Кизеветтер также увязывал политические проекты князя Дмитрия Голицына не только с современными ему европейскими аналогами, но и с коренными традициями России, о чем нам еще предстоит говорить в будущих публикациях SPJ.

В числе работ дореволюционных историков особняком стоит исследование князя Бориса Вяземского (1883-1917) «Верховный тайный совет». Сосредоточившись не на событиях 1730 года, а на всей предыдущей истории этого органа, Вяземский показал, что попытка ограничения самодержавия была порождением его самого. Сосредоточение всей власти в руках Петра Великого требовала от него непосильной ни для одного человека работы и он был вынужден искать себе помощников и соратников, способных уследить за многочисленными ведомствами и всей вертикалью власти в огромной стране. Но специфика неограниченной монархии такова, что личные качества человека на троне определяют и всё устройство государственной власти. И в правление Екатерины I перед ближайшими сподвижниками монарха встают принципиально новые задачи: будучи при Петре исполнителями и контролерами, теперь они должны были стать и разработчиками проводимой политики. Императрица соглашается рассматривать без предварительного обсуждения в Верховном тайном совете лишь те вопросы, которые касаются ее лично. При малолетнем Петре II совет, после свержения Меньшикова, становится правителем России не только фактически, но и официально. Еще Корсаков отмечал, что в своем завещании Екатерина I предоставила Совету «полную власть, равную государской» на период малолетства Петра II. Окончательное закрепление этого положения дел в междуцарствие 1730 года становится естественным следующим шагом, который был пресечен только государственным переворотом 25 февраля 1730 года. Вяземский также остановился на таких почти совершенно не известных сторонах деятельности Верховного тайного совета, как введение одних из первых в истории России мер по охране природы.

После захвата власти большевиками события 1730 года оказались на 70 лет отброшены на задворки. Они считались маловажным периодом внутренней грызни старого режима. Впрочем, начиная с хрущевской «оттепели» появились отдельные историки, которые выбрали этот период в качестве одного из важнейших предметов своих исследований. Одним из них был профессор Тамбовского университета Григорий Протасов (1915-1988). Этот выдающийся ученый в целой серии своих работ 1950-х — 1970-х годов исправил многие из ошибок Корсакова, по сути открыв новый этап в изучении документов Верховного тайного совета и шляхетства.

В 1990-е годы общественное внимание к событиям 1730 года постарался привлечь историк Александр Янов («Драма смутного времени. Дело 1730 года»). Эту работу продолжил в 2000-е писатель и публицист Яков Гордин («Меж рабством и свободой»). Труды Янова, а затем Гордина сыграли свою роль в том, что события 1730 года вновь стали иногда упоминаться как одна из нереализованных, но реальных альтернатив для исторического пути страны.

Начатую еще Корсаковым работу по публикации всех известных политических проектов 1730 года завершили в 2010 году современные историки Алексей Плотников и Игорь Курукин, опубликовав книгу «19 января — 25 февраля 1730 года: события, люди, документы». Плотников также предложил в ряде своих публикаций несколько исправлений к той очередности появления проектов 1730 года, которую предложил в начале 1970-х Протасов.

Но и на этом тема оказалась отнюдь не исчерпана. В 2012 году историк Сергей Польской опубликовал найденный им в архивах небольшой и к тому же полусгоревший документ — еще один шляхетский проект 1730 года, названный им «Черновая записка о высоком государственном правлении». Эта записка оказалась мостиком между двумя известными со времен Корсакова документами — «проектом общества» и «проектом 364-х», доказав тем самым, что вторым, после князя Дмитрия Голицына и его соратников, ключевым центром выработки политических проектов в январе-феврале 1730 года была группа, которую иностранные дипломаты тогда называли «республиканской партией князя Черкасского», а отечественные историки впоследствии — «кружком Татищева».

Вполне вероятно, что нас ждут новые открытия. Однако в вопросах исторической памяти и восприятия обществом истории России не менее важно, что и все эти открытия и дискуссии последних 150 лет находятся вне поля зрения не только десятков миллионов россиян, но даже и тех немногих сотен тысяч людей, кто стремится глубоко знать историю своей страны. Между тем, ее составляют не только великие победы, не только выдающиеся достижения культуры, искусства и науки, не только произвол и преступления тиранов, но и напряженная работа политической мысли, совершенствование государственности, наличие содержательных развилок и альтернатив на разных этапах истории, возможность совершенно иных путей развития.

Нужно отметить, что, еще начиная с Михаила Фонвизина, политическая борьба 1730 года рассматривается как часть большого исторического процесса, а не отдельное, случайное или разрозненное явление. Во второй половине XVIII века на Западе появились записки Манштейна, бывшего на российской службе адьютантом фельдмаршала Миниха, а в дальнейшем ставшего одним из важнейших разведчиков прусского короля Фридриха Великого. Манштейн не был в России в 1730 году, но позднее, со слов Миниха, знал о событиях этого года и описал их весьма недоброжелательно по отношению к России. В 1775 году в Западной Европе появился текст, в котором неизвестный отечественный автор высказывал ряд замечаний к запискам Манштейна. Вероятно, Екатерина II, как и другие монархи рода Романовых скрывавшая документы 1730 года от своих подданных, считала тем не менее важным защищать имидж России за рубежом и санкционировала этот ответ. Его автором историки долгое время считали… генерала Петра Ивановича Панина, того самого, который вместе со старшим братом Никитой и его секретарем Денисом Фонвизиным разрабатывал конституционные проекты эпохи Екатерины II. Отец братьев Паниных, генерал Иван Панин был свидетелем событий 1730 года, хотя и поддерживал Анну Иоанновну (позднее в ее правление он был сделан сенатором). Сами Никита и Петр Ивановичи хотя были еще детьми, но уже находились во вполне сознательном возрасте (12 и 9 лет) и в последующие годы неизбежно впитывали в себя разговоры о произошедших событиях.

Другое дело, что как они сами, так и следующие поколения авторов конституционных проектов, не решались открыто провозгласить себя наследниками января-февраля 1730 года — или даже прямо противопоставляли ему умеренность своих проектов. Это не удивительно: настолько радикально ограничить самодержавие не пытались более никогда, вплоть до 1917 года. Тем не менее, перечень основных вопросов, которые пытались решить и Панины с Фонвизиным, и в начале царствования Александра I, и в дальнейшем — во многом совпадает. Предотвращение временщичества и фаворитизма. Учет мнения общества, пусть поначалу и в лице одного дворянства, при выработке государственной политики. Защита личности от произвола, нестабильности и непредсказуемости решений одного лица. «Непременные государственные законы», обязательные и для монарха. Следы всех этих важнейших вопросов российской политики, характерных для 2-й половины XVIII и XIX веков, мы находим еще в документах Верховного Тайного совета и его оппонентов из шляхетства.

Вот почему я считаю крайне важным опубликовать все политические проекты 1730 года и привлечь к ним максимальное внимание всех, кому интересна и дорога история России. Сегодня мы начнем с проектов князя Дмитрия Михайловича Голицына и Верховного тайного совета. К сожалению, формат предисловия к публикуемым документам не позволяет излагать полностью события 1730 года. Надеюсь, что все желающие смогут прочесть о них в книгах и публикациях, перечисленных выше. Остановлюсь здесь только на том, что касается непосредственно политических проектов Верховного тайного совета.

После смерти Петра II в сохранившемся до наших дней Лефортовском дворце (юный император сделал Москву местом своего пребывания и фактически вновь вернул ей столичный статус) в ночь с 18 на 19 января 1730 года, Верховный тайный совет, собравшись там же на свое заседание, решил передать, по предложению князя Дмитрия Михайловича Голицына (1662/5-1737), престол вдовствующей курляндской герцогине Анне Иоанновне, дочери Ивана V, старшего брата и формального соправителя Петра I в 1682-1696 годах. Дмитрий Голицын также предложил ограничить власть императрицы определенными условиями — кондициями, которые она должна будет подписать при желании занять трон. Один из секретарей Верховного тайного совета Василий Степанов записал текст Кондиций, который ему продиктовали Голицын и другой член Совета, опытнейший дипломат, князь Василий Лукич Долгорукий (1670-1739). Стилистическую правку проекта осуществлял вице-канцлер барон Остерман, который однако в душе был противником ограничения самодержавия и в дальнейшем, сказавшись больным, отстранился от заседаний Совета и, напротив, непрерывно интриговал против него. Причина такой позиции Остермана заключалась в том, что он, иностранец на российской службе, небезосновательно видел в большинстве членов Верховного тайного совета, Голицыных и Долгоруких, не только либералов, но и противников того засилья иноземцев в руководстве страной, которое при Анне Иоанновне обернется Бироновщиной. На следующий день, собравшись в Кремле, Верховный тайный совет окончательно утвердил текст Кондиций и отправил их в столицу Курляндии Митаву с делегацией, которую возглавил Василий Лукич Долгорукий.

Хотя Верховный тайный совет не оповещал о кондициях широкие круги знати и дворянства (именовавшегося тогда шляхетством), идеи политических перемен, как показали в упомянутых выше книгах Якушкин и Вяземский, носились в воздухе еще со времен правления Екатерины I. В ночь с 18 на 19 января в Лефортовском дворце с членам Верховного тайного совета с просьбами «прибавить как можно больше воли» обращался, например, петровский генерал-прокурор Павел Ягужинский. Не будучи привлечен к составлению Кондиций, он затем решил примкнуть к сторонникам самодержавия и отправил в Митаву своего тайного гонца, за что был позднее арестован Верховным тайным советом. Но протоконституционные идеи владели в этот период умами очень многих. Вот лишь несколько свидетельств.

Капитан-командор Козлов писал в Казань из Москвы, что «теперь у нас прямое правление государства стало порядочное, какого нигде не бывало, и ныне уже прямое течение делам будет». Дворянин Кологривов впоследствии рассказывал, что в письме к нему Епафродит Мусин-Пушкин сообщал о словах генерал-аншефа, заслуженного ветерана петровских войн Михаила Матюшкина, что «он де италианец» и «мы де с фамилией своей републику любим». Да и сам Мусин-Пушкин говорил ему, что «не худо б де, чтоб Верховный совет был, приводя всё, дабы была република». В Петербурге Генрих фон Фик заявлял, что «россияне ныне умны, понеже не будут иметь впредь фаворитов, таких, как был Меньшиков и Долгоруков, от которых всё зло происходило», «империя Российская ныне стала сестрица Швеции и Польше».

Немало свидетельств распространения этих взглядов мы находим в сообщениях иностранных дипломатов. «Здесь на улицах и в домах только и слышны речи об английской конституции и о правах английского парламента» — писал своему двору французский резидент Маньян. Саксонский посол Иоганн Лефорт отмечал, что «все заняты теперь мыслью о новом образе правления». Причину этих мыслей мы находим в письме шведского посла Дитмера: «посредством выбора хотят достигнуть большей свободы и не оставаться более под таким тяжелым гнетом».

Довольно конкретное и полное описание мотивации для перемен есть у того же Маньяна: «Относительно намерений старинных русских фамилий известно, что они воспользуются столь благоприятной конъюнктурой, чтобы избавиться от того ужасного порабощения, в котором находились поныне, и поставят пределы той безграничной власти, в силу которой русские государи могли по своей доброй воле располагать жизнью и имением своих подданных, без различия в составе и форме суда…». Причем старинной знатью, вроде Голицыных и Долгоруких, круг сторонников ограничения самодержавия вовсе не ограничивался: «что касается самих русских, их расчеты в этих обстоятельствах не подлежат сомнению. Недавний пример случая Долгоруких заставляет их бояться власти фаворитов, которые всегда могут властвовать над ними, доколе русские государи будут столь полновластны, и потому русские хотят или уничтожить монархию, или до крайности ослабить власть государя, поставив ее под влияние аристократии. В этих видах для России предлагаются различные формы правления: одни хотят ограничить права короны властью парламента, как в Англии, другие — как в Швеции; иные полагают учредить избирательную форму правления по образцу Польши. Наконец, некоторые предлагают совершенно разделить власть между вельможами страны, образовав аристократическую республику».

В общей сложности, различные проекты ограничения самодержавия подписали в январе-феврале 1730 года порядка 750 человек. Для сравнения: по делу декабристов в 1826 году были осуждены в общей сложности 126 человек. Отсюда становится ясно, почему прусский посол Мардефельд писал, что «все русские желают вообще свободы». Причем проведенный Курукиным и Плотниковым анализ состава подписантов показывает, что большинство из них, по контрасту с теми же декабристами, не относительно молодые офицеры, а заслуженные пожилые люди, костяк петровской администрации, военной и гражданской, большинство из них были в возрасте от 40 до 60 лет. Они устали от непредсказуемости, произвола, пожизненной службы, некомпетентности фаворитов-временщиков и своего бесправия.

Историк Никита Соколов подчеркивает: «Эту оппозицию, которая шла далее и последовательнее Верховного совета в утверждении конституционного порядка, составляли не зеленые увлекающиеся юнцы, но опытные офицеры и чиновники, занимавшие средние командные должности в армии и государственном аппарате — «становой хребет» российской государственности, включая весь наличный «русский» состав высшего армейского командования: три генерал-лейтенанта и шесть генерал-майоров».

Поэтому князь Дмитрий Михайлович Голицын и другие члены Верховного тайного совета должны были, даже желая удержать основные нити власти в своих руках, идти дальше Кондиций, предлагая адресованную широкому кругу шляхетства политическую и отчасти социально-экономическую программу. Первая ее наметка — краткий документ под названием «К прежде учиненному определению пополнение». Под «определением» имелись в виду отправленные в Митаву Кондиции. Пополнение к ним относится к 20-м числам января.

Параллельно с этим шляхетство, прежде всего — кружок Черкасского-Татищева, начинает составление собственных альтернативных проектов, зная о Кондициях, но не об их содержании. В так называемом «проекте общества», который подготовили Татищев и его единомышленники, предлагалось, например, ликвидировать Верховный тайный совет, передав власть Сенату. Поэтому получив 29 января известие о подписании Анной Иоанновной Кондиций и зная об умонастроениях шляхетства Верховный тайный совет начинает подготовку следующего документа.

Экстренно составляя Кондиции 19 января, верховники поймали себя в некоторую ловушку. Анна Иоанновна согласилась на определенные рамки власти монарха как условия для своего вступления на престол, но под каким видом преподнести ей новые ограничения? Надо отметить, что Дмитрий Голицын и его сотрудники (а судя по рукописям, над документами работали вместе с ним неизвестные нам до сих пор люди не из числа членов Совета, возможно — кто-то из секретарей этого органа) нашли очень изящное и неожиданное решение этой проблемы. Кондиции держались в тайне, так как их планировали представить дворянству как инициативу самой новой императрицы. Она как бы делала шаг навстречу подданным. Идея верховников была в том, чтобы вторым, а по сути главным конституционным документом, аналогом шведских «форм правления», стал бы ответный шаг со стороны подданных, а именно — присяга новой императрице. Включить в текст этой присяги все ключевые нормы нового государственного устройства — и тем самым заранее четко оговорить в ней, на чем именно россияне присягают.

Решение было оригинальным, новаторским и в то же время укладывалось в рамки тогдашнего политического процесса, когда именно по текстам различных присяг прослеживались различные походы к государственному устройству. Плотников и Курукин в своей книге отмечают, что в присягах сенаторов 1711 и 1726 года они клялись в верности не только государю, но и государству. А вот в клятве из Воинского артикула 1715 года и присяге для чиновников 1720 года, речь шла только лично о «царе-государе». Так же, как и в присягах при возведении на престол Екатерины I в 1725-м и Петра II в 1727-м годах, хотя в них «царская польза» заменяется на «государственную».

В документе, который был назван Корсаковым «формой присяги», Протасовым «формой правления», а Курукиным и Плотниковым «конституцией верховников», присягающий обещал «искать» «общей пользы» и «благополучия всему отечеству». «Общее/общественное дело» в переводе на латынь «res publica». В этом эпизоде мы видим, почему известный историк Изабель де Мадариага писала, что князь Дмитрий «Голицын был революционером в том значении, в каком это слово употреблялось в Англии в 1688 году». В том самом году, когда произошла «Славная революция», открывшая дорогу «Биллю о правах», изменившему не только английскую, но и всю мировую историю.

Документ развивал идеи, ранее проявившиеся в работе Верховного тайного совета. Возглавлявший Коммерц-коллегию (по сути — министерство торговли) Дмитрий Голицын поддерживал свободу предпринимательства. Предлагалось восстановить автономию церкви от государства, дотировать проживание отставных солдат при монастырях и снизить подати для крестьянства. Верховный тайный совет также планировал реформировать наиболее болезненные для дворянства стороны нововведений Петра I: определить срок обязательной службы (в то время пожизненной), не забирать дворян в матросы и мастеровые, заботиться о своевременной выплате жалованья, установить справедливые пенсии для отставленных по старости или ранению, пересмотреть порядок наследования имений.

Речь шла о либерально-консервативной программе, соединяющей европеизм петровских реформ и эволюционный путь развития, роздых для поднятой на дыбы страны. Интересно прослеживать связи некоторых членов Верховного тайного совета, например — фельдмаршала Василия Владимировича Долгорукого, с прежним окружением царевича Алексея. Другие члены совета, как Дмитрий Голицын, были родственниками Василия Голицына, эволюционного реформатора России времен царевны Софьи. Корни программы верховников были и в старой боярской оппозиции радикализму Петра и в библиотеке Дмитрия Михайловича Голицына в его усадьбе Архангельское, где на полках и в сундуках хранились печатные и рукописные, переведенные на русский или вывезенные в Россию в оригинале Локк, Гоббс, Гроций, Пуффендорф, Спиноза и так далее. Для того времени библиотека Голицына в Архангельском была поистине уникальной.

Конституция верховников осталась не воплощенной. 2 февраля, при оглашении привезенных днем ранее из Митавы подписанных Кондиций, князь Черкасский задал вопрос о будущей форме правления, в ответ на что члены Верховного тайного совета предложили шляхетству подать свои соображения. Поначалу, по следам сданных 5-7 февраля в Совет дворянских проектов в проект конституции вносились поправки, в которых Верховный тайный совет шел на уступки более широким кругам шляхетства. Однако затем верховники проанализировали составленный для них конспект основных идей из поданных дворянских проектов и поняли, что большинство шляхетства выступает за более радикальные преобразования.

Между тем, 10 февраля Анна Иоанновна прибыла под Москву в село Всехсвятское, 11 февраля состоялись похороны Петра II, а 15 февраля новая императрица въехала в Москву. Требовалось срочно утвердить вариант присяги, что и было сделано 18 февраля. В нем был изъят титул «самодержицы» и включены указания на «общую пользу» и «благополучие отечества».

Возникла идея передать выработку формы правления на рассмотрение специального органа. Этот орган планировалось созвать еще в 1720-е годы для работы над новым уложением государственных законов — гигантской важности задачей, которая займет у монархии более века. Наследником этого органа, созванным с той же целью, будет при Екатерине II Уложеннная комиссия, где познакомятся будущие авторы конституционного проекта Никита Панин и Денис Фонвизин. А тогда в 1730 году у верховников появилась мысль поручить этому органу, кроме составления уложения, и подготовку формы правления.

Это отражено в документе с названием «Способы, которыми, как видится, порядочнее, основательнее и тверже можно сочинить и утвердить известное толь важное и полезное всему народу и государству дело». Историки расходятся во мнениях относительно места этого проекта в ряду других. Протасов полагал, что он возникает после неудачи проекта конституции, а Плотников и Курукин считают, что он мог обсуждаться еще в 20-х числах января, пока настроения дворянства были относительно неясны Совету. Если верно последнее соображение, то проект конституции мог дорабатываться верховниками вплоть до государственного переворота, организованного сторонниками самодержавия 25 февраля.

Наконец, последним по времени политическим документом Верховного тайного совета является записка князя Василия Лукича Долгорукого, вернувшегося в Москву вместе с Анной Иоанновной. В ней он, разрабатывавший вместе с Дмитрием Голицыным месяцем ранее проект Кондиций, предлагает три пути для привлечения к государственному строительству недовольного шляхетства. Один предусматривал произвольное расширение состава Верховного тайного совета, наподобие того, как это было сделано в ночь с 18 на 19 января, введением в Совет фельдмаршалов Василия Владимировича Долгорукого и Михаила Михайловича Голицына-старшего. Второй путь, хотя и весьма осторожно, находился в русле шляхетских проектов с их идеей собрания выборщиков для пополнения Верховного тайного совета. Третий путь был вариацией идеи «Способов» с приданием уложенной комиссии статуса чего-то вроде учредительного собрания.

Таков достоверно известный историкам на сегодняшний день перечень документов Верховного Тайного совета, которые мы впервые публикуем онлайн все вместе, в открытом доступе. В этом перечне нет упоминаемой некоторыми публицистами, с легкой руки иностранных послов, «Конституции Голицына». Этот легендарный апокриф приписывается князю Голицыну, однако на самом деле ряд якобы представленных в нем идей исследователи находят, например, в шляхетских проектах, конкурировавших с планами Верховного тайного совета. Таким образом, на сегодняшний день мы должны рассматривать информацию о нем, как неточность в донесениях дипломатов, которые не посвящались в содержание закрытых дискуссий Верховного Тайного совета о государственном устройстве России (их запись не велась даже официальными протоколистами Совета, заменяясь короткой фразой «вели разговоры секретные»). Поэтому послы должны были основывать реляции к своим дворам на информации зачастую неточной и легко могли приписать фрагменты обсуждений шляхетской оппозиции авторству Дмитрия Голицына, идеолога и на тот момент фактического главы Верховного тайного совета.

Это обстоятельство лишний раз подчеркивает уникальность ситуации 19 января — 25 февраля 1730 года: эти события — единственный случай в истории Российской империи, когда движение страны к парламентским началам инициировало высшее государственное руководство (то, на что позднее не пойдет даже Александр II Освободитель). Переворот 25 февраля поставил на всех этих проектах крест.

Анализируя политическую ситуацию 1730 года, нужно отметить, что Голицын и пошедшие за ним большинство членов Верховного Тайного совета допустили по-видимому несколько ошибок, которые полезно изучать и сегодня. Выделю три важных вещи, каждая из которых связана с двумя другими. Во-первых, они пытались учредить по сути новый государственный строй, но действовали не столько политически, сколько бюрократически, аппаратно, стараясь вырастить новое из старого. В экстраординарной ситуации они, пытаясь удержать стабильность, старались действовать внешне действовать ординарно. Хотя, конечно, судить их задним число легко. Между тем, открыто кардинальные перемены могли спровоцировать открытый вооруженный мятеж. Из этого противоречия в тактике верховников возникает «во-вторых»: они не собрали вокруг себя общественной коалиции в поддержку перемен. И сами не вели для этого последовательной работы, и, кроме того, немалая часть шляхетства не понимала вполне их намерений, а не понимая — опасалась. В-третьих, в итоге против них собралась коалиция противников, разношерстных и вовсе не совпадающих в своих идеях, но сумевших в нужный момент свалить верховников.

Тут были и конституционалисты кружка Черкасского-Татищева, которые практически сразу же окажутся жестоко обмануты в своих ожиданиях. Тут же были и обманувшие их силы. Это Остерман и другие служилые иностранцы, которым благоволила Анна Иоанновна после почти двух десятилетий проживания в Курляндии. Это Феофан Прокопович и другие деятели церкви, согласившиеся с лишением церкви автономии и с ее превращением в инструмент политической пропаганды в обмен на личную власть и удовлетворение светских амбиций (об этом нужно сказать отдельно: Голицын, человек глубоко религиозный, известный искренним благочестием, был возмущен сервильностью Прокоповича и некоторых других иерархов при возведении Меньшиковым и гвардией на престол Екатерины I и старался поэтому в 1730 году держать Синод в стороне). Это Семен Салтыков и другие гвардейские офицеры, житейское благополучие и аппаратный вес которых определялись статусом личной охраны всесильной правительницы. Это Ягужинский (и через него его тесть — формальный глава Верховного Тайного совета, канцлер, граф Гавриил Головкин), фельдмаршал Трубецкой и другие представители аристократии, обиженные на свое неучастие в принятии важнейших решений.

Наиболее активная часть церкви, контролирующие столицу силовики, внутриэлитные группы и большинство тогдашнего «общества» (под которым понималось, конечно, только дворянства) — такая коалиция обеспечила переворот 25 февраля. Ограниченная монархия просуществовала чуть больше 5 недель. Дмитрий Михайлович Голицын скажет тогда: «Пир был готов, но гости были недостойны его! Я знаю, что я буду его жертвою. Пусть так — я пострадаю за Отечество! Я близок к концу моего жизненного поприща. Но те, которые заставляют меня плакать, будут проливать слезы долее меня».

Последствия оказались для российской истории поистине далекоидущими. Известный политик и философ Петр Струве писал в сборнике «Из глубины»: «Владимир Ильич Ленин-Ульянов мог окончательно разрушить великую державу Российскую и возвести на месте ее развалин кроваво-призрачную Совдепию потому, что в 1730 году отпрыск династии Романовых, племянница Петра Великого герцогиня курляндская Анна Иоанновна победила князя Дмитрия Михайловича Голицына с его товарищами-верховниками и добивавшееся вольностей, но боявшееся «сильных персон» шляхетство и тем самым окончательно заложила традицию утверждения русской монархии на политической покорности культурных классов пред независимой от них верховной властью.

Своим основным содержанием и характером события 1730 года имели для политических судеб России роковой предопределяющий характер. Монархическая власть, самодержавие победило тогда конституционные стремления и боярской аристократии, сильных персон, и среднего дворянства, шляхетства. И как самодержавие победило эти общественные силы? Опираясь на физическую воинскую силу дворян-гвардейцев, позднейших лейб-кампанцев, т. е. опираясь на солдатчину (солдатеску), непосредственно заинтересованную в торжестве монарха над сильными персонами и шляхетством. При этом была использована, как известно, рознь между двумя только что названными элементами.

С другой стороны, весьма важно и то, как были смягчены и преодолены конституционные стремления шляхетства. Достигнуто это было удовлетворением некоторых его весьма жизненных интересов. Переворот 1730 года не дал политических результатов, был государственным фиаско шляхетства, но его отражение в императорском законодательстве ближайшей эпохи несомненно и весьма существенно шло навстречу шляхетским интересам. Таким образом, самодержавие, отказав культурному классу во властном участии в государстве, вновь привязало к себе этот класс цепями материальных интересов, тем самым отучая его от политических стремлений и средств и приучая к защите своих интересов помимо постановки и решения политического вопроса.

Дальнейший ход политического развития России определился событиями 1730 года. Верховная власть в течение XVIII и XIX вв. окончательно осознала себя как силу, независимую от «общественных», сословных в то время, элементов, и отложилась в такую силу. А общественные элементы за это время одной своей частью привыкли государственную власть мыслить только в этой независимой от «общественных» элементов форме и всю свою психологию приспособили и принизили до такой государственности. Другой же своей частью они все больше и больше отчуждались от реального государства, ведя с ним постоянно скрытую, подпольную, а временами открытую революционную борьбу».