В фокусе

Каудильо

3138

Эта статья была опубликована в украинской газете 26 ноября 1999 года. Образ России будущего, нарисованный журналистом Виталием Портниковым более 15 лет назад, оказался удивительно похожим на нашу сегодняшнюю реальность.

100 дней премьерства Владимира Путина были отмечены более чем широко: статьи в газетах, сообщения социологов о дальнейшем росте рейтинга главы правительства. Статьи ведущих журналистов были выдержаны скорее в мистических тонах: феномен Путина, загадка Путина, непредсказуемость Путина. Подарков от политической элиты тоже было немало. Как раз накануне 100 дней Юрий Лужков и Евгений Примаков вместе встретились с премьером — и это после их заявлений о поддержке действий правительства. В прессе сразу же появились сообщения, что Примаков и Лужков договаривались с Путиным о поддержке его кандидатуры на президентских выборах-2000 в обмен на снижение градуса резкой критики «Отечества»-«Всей России» в прокремлевских СМИ. И хотя никаких реальных подтверждений подобных договоренностей нет, с инициативами о необходимости выдвижения единого кандидата ОВР и «Единства» на президентских выборах-2000 — разумеется, этим кандидатом должен стать Путин — начали выступать губернаторы, поддерживающие оба этих соперничающих объединения. Анатолий Чубайс также заявил, что обязательно поможет Путину стать президентом России — разумеется, в том случае, если премьер обратится к нему за поддержкой. И судя по тому, что о поддержке Путина заявил также другой лидер Союза правых сил Борис Немцов, — это общая позиция тех, кого в России принято называть либералами.

Таким образом, впервые за долгое время мы сталкиваемся с демонстративной консолидацией российской политической и предпринимательской элиты. Консолидации этой содействует и сам премьер-министр, как раз накануне своих 100 дней заявивший о недопустимости деприватизации. Это заявление Путина — не просто реакция на высказывания Евгения Примакова, ратующего за пересмотр итогов приватизации. Это еще и гарантии собственности, неприкосновенности и безопасности существующей элите, гарантии сохранения статус-кво при любых изменениях политической жизни страны. Решившись на разговор о своих экономических взглядах — после трех месяцев военной кампании, — Владимир Путин еще раз продемонстрировал, что всерьез собирается сыграть роль преемника Бориса Ельцина.


Новое государство

Именно поэтому к словам Ельцина о том, что он назначает не просто нового премьер-министра, а человека, который будет поддержан им на президентских выборах, стоит, наконец, отнестись всерьез. Когда Ельцин делал это заявление, большинство аналитиков — и, разумеется, большинство граждан Российской Федерации — сочли это очередным капризом «Деда» — мало кого он объявлял в преемники! Однако за прошедшие месяцы президент доказал не только то, что доверяет Путину, а и то, что речь идет не столько о конкретном человеке, сколько о создании новой государственности, весьма отличающейся от ельцинской государственности прошлых лет. Если Путин не удержится до президентских выборов — с каждым днем все очевиднее, что удержится, — то созданием этой государственности будет заниматься кто-то другой. Но суть ее от этого не изменится.

Это государство будет действительно сильно отличаться от государства Ельцина. Примерно так же, как Ельцин образца 1989-го отличается от Ельцина образца 1999-го, примерно так же, как знаменитые американские речи опального Ельцина отличаются от его не менее знаменитой стамбульской речи, зачитанной на прошлой неделе. Ельцин — президент РСФСР — был ниспровергающим, революционным, разрушающим. Защищавшим честь русского народа, которую необходимо было восстановить после десятилетий большевистского бесчестия. В Стамбуле Ельцин защищал действия уже построенной им государственной структуры — защищал не менее яростно, чем атаковал когда-то советское прошлое. Именно эту структуру Ельцин и оставляет Путину. Но и она станет лишь фундаментом для того государства, в котором россиянам предстоит жить последующие десятилетия.

Это будет государство, в котором власть будет опираться вовсе не на энтузиазм активной части общества, как Ельцин в начале 90-х. А на спецслужбы и армейскую верхушку, на людей, которые и без того играли важнейшую роль в процессах последнего десятилетия, но, устав от революционной неопределенности, решили подменить ее реставрационной стабильностью. В этом государстве будет сплоченная элита — и политическая, и экономическая. Оппозиция будет приветствовать принципиальные решения властей, критикуя лишь их отдельные детали либо методы, которыми будут проводиться в жизнь эти решения. Права собственников будут обеспечены отказом государства от возможного пересмотра итогов приватизации и ведущей ролью властей и близких к ним бизнесменов в экономических процессах. У региональной власти федеральная возьмет ровно столько полномочий, сколько ей будет необходимо, — сохранив за руководителями регионов всю ответственность за положение дел на местах. Сепаратизм на какое-то время станет историческим явлением.

В этом государстве не будет свободы слова. Внешне все сохранится — негосударственные издания и телеканалы, свободный доступ в Интернет… Но выступления президента все будут комментировать почти одинаково, даже в интернетовских изданиях. Запад… Запад, конечно, будет выделять деньги на поддержку демократии в России, на деятельность правозащитных организаций, которые будут распечатывать свои бюллетени малым тиражом в основном для западных спонсоров.

Самые честные журналисты будут писать о культуре. Самые профессиональные — об экономике. О политике будут писать нежурналисты.

Большинству населения все это будет неважно. Большинство будет уверено, что строит сильную Россию, готовую покончить с терроризмом, коррупцией и экономическим кризисом. О перестроечной демократии будут вспоминать как о времени сплошных разочарований. Но власть будет утверждать, что именно в это время был заложен фундамент новой, сильной России. Критику Запада будут воспринимать внешне насмешливо — вот, мол, теперь они боятся нашего усиления. Но на переговорах терпеливо разъяснять, что в случае отказа от жесткой власти Россия может оказаться в руках реваншистов и коммунистов. А так — рыночная экономика успешно развивается. Запад поверит, решив, что эта самая будто бы рыночная экономика в будущем обеспечит россиянам свободу…


Требуется каудильо

Внимательно отнесясь к этой модели, начинаешь понимать, почему на роль преемника был избран именно Владимир Путин. Он — яркий пример политика нехаризматичного, так что старающиеся пропагандировать его личность СМИ объясняют, что у российского премьера не обаяние, не харизма, а такой мощный эффект присутствия! Рискну все же заметить, что у любого человека, занимающего пост премьера России и собирающегося быть ее президентом — очень мощный эффект присутствия. Хотел бы посмотреть на эффект путинского присутствия в годы его работы в КГБ — вот уж где за такой эффект точно выгоняли со службы…

Ельцин — пусть сам президент, пусть ближайшее окружение президента — сделал точный выбор не в пользу личности, а в пользу самой структуры авторитарного государства. Государства некоммунистического, недемократического, нефашистского, ненационал-социалистического. А скажем так — национального. Подобное государство строил в Испании Франсиско Франко, знаменитый каудильо, лишь использовавший радикальные политические течения для поддержания своей власти. Франкизм не оставлял никаких шансов демократии, но терпимо относился к различию взглядов и позиций внутри сторонников режима, не возводил — по крайней мере, после второй мировой войны — «железного занавеса» между своей страной и внешним миром, в конце концов создал основы для существования в Испании среднего класса, что в свою очередь является предпосылкой для перехода к демократии. Так что через несколько лет после смерти Франко Испания уже была демократической и динамично развивающейся страной… Сам каудильо, кстати, был человеком неярким и появившимся во главе Испанского государства — не говоря уже о сроке его пребывания у власти — скорее благодаря цепи случайных обстоятельств и властолюбию, чем благодаря исключительным личным качествам.

Тогдашней испанской элите, победившей в гражданской войне — гремучей смеси недовольных военных, монархистов (сторонников двух веками соперничавших династических ветвей), фашистов и респектабельных консерваторов, — он просто был очень удобен, так как победа любой из этих группировок и воцарение любого из их лидеров автоматически приводила к устранению со сцены всех остальных. А Франко, заявлявший, что у него «нет других врагов, кроме врагов Испании», гарантировал хотя бы иллюзию компромисса и выживания всех победителей, точно так же, как ратующий за сильную Россию Путин гарантирует сосуществование и выживание всем, выигравшим в прошедшее реформаторское десятилетие — разумеется, если будут приняты правила игры, предлагаемые режимом. По тому, с какой легкостью принимают эти правила политики калибра Чубайса («я начинаю прозревать», — говорит Анатолий Борисович), становится ясно, что демократия в России в ближайшем будущем будет интересовать исключительно «профессиональных» оппозиционеров, таких как Григорий Явлинский. Именно этот политик очевидных социал-демократических взглядов оказывается в результате либералом — так как говорит о необходимости переговоров с чеченцами даже тогда, когда эта идея отвергается присмиревшим российским обществом — но пропагандируется Западом, хорошо понимающим всю преступность и аморальность происходящего на Северном Кавказе. Но Явлинский никому не мешает: со своими 8-10 процентами голосов он всегда будет нужен как ходячий пример демократии — «мы выслушиваем даже тех, кто призывает нас предать интересы России». А вот политики типа Лужкова или Примакова либо смирятся с выбором Кремля, либо покинут большую политику — в случае с Лужковым это может еще и означать громкий антикоррупционный процесс сразу же после неизбежного московского экономического кризиса в следующем году.

Словом, Россия действительно вступит в новое тысячелетие другой, не похожей на себя доперестроечную и очень не похожей на себя перестроечную. А Украина? Замечу сразу же, что, благодаря особенностям своего географического положения, страна имела шанс избежать авторитаризации своего государственного организма. Но воспользоваться этим шансом не смогла из-за известных обстоятельств своего исторического развития. Так что, если продолжать параллели, украинский режим будет сильно напоминать португальский режим времен Франко — режим Салазара. Режим бесцветный, консервативный, дремуче провинциальный. Режим богатой элиты и бедного народа. Но — дружественный Западу, хотя и находящийся в экономической зависимости от своего «большого соседа» — Испании…

Что будет дальше — вы можете прочитать в любом учебнике истории…

Виталий Портиников«Зеркало недели. Украина» №47, 26 ноября 1999